Первые дни чемпионата мира — 2013 в Хельсинки и поражения на старте латвийских хоккеистов только пополнили армию пессимистов: «C этим тренером мы ничего не добъемся». Но не будем спешить с выводами. Еще, как говорится, не вечер...
Тед Нолан, надо признать, большой авторитет. Там, за океаном, не надо никому объяснять, что это за специалист. Все вспоминают его работу в НХЛ, причем довольно успешную. При этом он один из немногих хоккеистов из коренного населения Америки, кто достиг высот в этой игре. В общинах Первой нации не так-то просто заниматься хоккеем: нет катков, денег на экипировку. Но Нолан все смог, все преодолел. Он справился с лишениями детства, выдержал непростые отношения с партнерами. И тем временем Нолан всегда чтит традиции, не забывает свое происхождение.
— Вы родились в резервации Гарден Ривер. В каждой резервации свои особенности. В чем уникальность Гарден Ривер?
— Она похожа на другие резервации. Индейский народ живет общинами, одни крупнее, другие — чуть меньше. Бывает, что население доходит до 20 тысяч человек. Но наш народ — оджибве — живет небольшими общинами. В моей — три тысячи жителей. Зато семьи у нас большие. У меня шесть братьев и пять сестер. Представляете, сколько у меня племянников! Вот такой мой дом.
— Вы до сих пор живете в Гарден Ривер?
— Да, уезжаю лишь по хоккейным делам. Лето всегда провожу дома с семьей в резервации. То же самое, как у русских из НХЛ, которые на время отпуска возвращаются в Россию.
— Чем обычно занимаются жители резервации?
— Некоторые ведут свой бизнес, кто-то занимается сельским хозяйством. У нас в Гарден Ривер есть газовая станция, люди работают там. Бывают сезонные заработки, например на лесозаготовке или добыче руды. А вообще, возможностей для работы немного. Это одна из проблем резерваций. И не у всех есть деньги, чтобы уехать. В последнее время ситуация становится лучше. Например, община моей сестры стремительно развивается: у них работает газовая станция, рестораны, магазины. Хотя есть и обратные примеры. Некоторые общины по условиям жизни напоминают страны третьего мира: плохие жилищные условия, проблемы с водоснабжением.
— Коренные американцы очень близки к природе.
— Да, для этого у нас есть барабан. Это не просто инструмент, по которому надо беспорядочно стучать. Мы называем барабан «Биением сердца». У Матери-Земли есть сердце, а у него есть свой ритм. Мы собираемся вокруг барабана, отбиваем этот ритм и танцуем.
— Как часто оджибве проводят такие церемонии?
— Это решает шаман. Обычно я хожу на нее раз в год. Но мы стараемся каждый вечер благодарить Создателя за прожитый день. А когда просыпаемся, благодарим его за предстоящий день. У нас очень богатая культура: много легенд, песен. Иногда мы собираемся в полночь, пьем кофе или чай, играем на барабане и рассказываем друг другу истории. Мы очень любим легенды. Но еще больше мы любим танцы. Они не похожи друг на друга. Каждый танец — под определенное событие жизни. У нас есть особый барабанщик. Мы его зовем «49». Всю ночь он играет на барабане 49 песен без перерыва. Изначально эта церемония проводилась в честь воинов, победивших в битве. 1000 воинов погибло, и только 49 вернулись домой. И для каждого победителя исполняется своя песня.
— И вы танцуете?
— Танцевал, когда мне было 15—16 лет. А потом я с головой ушел в хоккей. Также мы стараемся не забывать исконные промыслы: охотимся, ловим рыбу, как это делали наши предки. У нас есть знахари, которые обладают древними способностями. Многие из них не живут в городах, а селятся на природе. И люди ездят к ним, чтобы пройти обряд перерождения. Внутри землянок шаманов очень жарко, они проводят особые обряды. Этот мощный ритуал очень важен для оджибве и полезен для духа человека, его очищения и укрепления. Эта церемония одновременно религиозная и лечебная. Она позволяет поговорить с Создателем и духами.
— Вы говорите на языке оджибве?
— Я его знаю, но не так хорошо. К сожалению, наш язык немного потерялся. Все из-за того, что в конце XIX — начале XX века правительство решило приобщить индейцев к образу жизни белых американцев. Детей забирали из семей и отдавали в особые школы, где им запрещалось говорить на родном языке. Наш язык хотели отнять у народа.
— И теперь в резервации вы говорите по-английски?
— Да, хотя сейчас язык постепенно возвращается.
— Между различными племенами хорошие взаимоотношения?
— Да, мы сильны, когда едины. Это и помогло нам выжить. Хотя на нашей территории коренные американцы говорят на 56 различных языках. Кстати, у нас нет границы между Канадой и США. Мы североамериканцы, а не канадцы или граждане США. Я, например, могу поехать в США и работать там. И, наоборот, представители Первой нации из США могут работать в Канаде.
— У других племен свои церемонии?
— У каждого — свои, но они очень похожи. Например, разница между кри и оджибве невелика. Кри бьют в барабан очень быстро, а у нас ритм — медленный. Ну и танцы другие. Еще отличаются головные уборы из перьев. Вы наверняка видели огромные головные уборы индейцев, венцы из длинных перьев орла. У племен, которые живут на равнине, они широко распространены, а у нас, лесных, — нет. Такой массивный головной убор неудобен в лесу. Получить перо орла — это высочайшая честь, которую можно заслужить. Перо позволяет человеку взлететь высоко. Все животные обитают на земле, а орел парит над ними в небесах.
— Раньше перо завоевывали в боях, а как его можно получить сейчас?
— Хорошими, добрыми делами. Например, помогать своей общине.
— И сколько перьев у вас?
— Несколько. Решение вручить перо орла принимает вождь или старейшины. Эти люди многое пережили в прошлом, они пользуются большим уважением в общине. Был момент, когда такое почтение стало пропадать, но сейчас отношение к ним снова особое. Например, старейшины первыми садятся за стол, первыми начинают обедать.
— Какая роль у вождя?
— Быть вождем — то же самое, что быть мэром города. Вождь старается создавать рабочие места, улучшать жизнь членов общины, следить, чтобы дети получали образование в школе и университете.
— Ваша жена тоже из коренных американцев, но она представительница другого народа. Где вы познакомились?
— Да, моя жена из микмак. Это народ восточного побережья Канады. Я встретил ее в городе, когда ей было 16 лет. А через год мы стали жить вместе. Так что она прекрасно понимает хоккейную жизнь. Я люблю быть дома, но в то же время я должен работать. Кстати, родители с детства говорили мне, что я должен жениться только на индейской девушке. В некоторых общинах существовал закон: если ты женат на девушке неиндейских кровей, то изгоняешься из общины. Так, две мои сестры вышли замуж за белых и были вынуждены уехать в город. И хотя сейчас уже разрешается вернуться, это поколение потеряно. Мы стараемся сохранить высокую концентрацию индейской крови. Если я женюсь на белой и наши дети женятся на представительницах других наций, то индейская кровь растворится.
— Вы уехали из резервации только из-за хоккея?
— В 16 лет я уехал из резервации в небольшой город. Я был единственным представителем Первой нации в команде, три недели боролся за место в составе. Сначала мне ничего не нравилось: город, местный хоккей, многое другое. Непросто было преодолеть отношение ко мне партнеров. Я даже не мог спать по ночам. Два брата приезжали за мной, уговаривали вернуться. Иногда сам не пойму, почему не уехал назад. В той ситуации не было ничего приятного, но я должен был пережить ее. Борьба с самим собой делает человека сильнее. Я твердо решил, что не вернусь назад, потому что хотел попасть в НХЛ. А через три месяца мне все уже нравилось. Потом я попал на драфт, меня выбрал «Детройт». Через год играл вместе с Уэйном Гретцки в «Солт-Сент Мэри Грейхаундз», а еще через три — стал игроком НХЛ.
— Представители Первой нации любят хоккей так же, как все канадцы?
— Конечно! У нас есть свои турниры. Один из них, в провинции Онтарио, мы называем «Маленькая НХЛ». Играют команды из разных резерваций — всего порядка 150 команд.
— НХЛ популярна среди жителей Гарден Ривер?
— Очень. Все следят за нашими игроками и очень гордятся ими. Помню, как все болели за меня, когда я играл в «Детройте». В нашем городе есть кинозал, и там на большом экране показывали матчи с участием моего сына Джордана.
— Игроку из коренных народов непросто заниматься хоккеем.
— Это непросто не только ментально, но и в материальном плане. Когда я рос, в нашем доме не было электричества, у нас не было машины. Мои первые коньки были шестого размера, хотя был нужен третий. И мне приходилось надевать коньки на ботинки. До десяти лет я не играл ни в одной команде, потому что у нас не было денег. Я катался и играл сам с собой на заднем дворе. Тогда я научился никогда не сдаваться.
— Почему вы завершили карьеру в 28 лет?
— Из-за травмы. Повредил два диска в спине и больше не мог играть.
— Сразу решили стать тренером?
— Совсем нет. Я учился в Мичигане, это недалеко от Гарден Ривер. Тренер хоккейной команды колледжа пригласил меня поработать с игроками. Об этом узнали в «Солт-Сент Мэри Грейхаундз». Мне позвонили оттуда и спросили, почему я не помогаю им. Сначала я просто приехал на несколько тренировок. А потом у них уволили тренера, и меня попросили возглавить команду. У меня не было таких планов, меня никто не учил тренировать. И тем летом я понял, что значит быть тренером. Сначала фанаты кричали «Бууу», а я принимал это на свой счет. А потом мы выиграли чемпионат. Я полюбил тренерскую работу. Мне понравилось тренировать даже больше, чем играть. Ведь ты помогаешь молодым игрокам стать лучше, найти дорогу в жизни.
— В 1997 году вас признали тренером года в НХЛ. Это наивысшее достижение в вашей карьере?
— 1997 год был неплохим, но высшее достижение — это победа в Мемориальном кубке в 1993 году с «Солт-Сент Мэри». Никто не спорит, что НХЛ — это самая престижная лига. Но я получал удовольствие от работы в юниорской лиге.
— Когда вы тренировали «Баффало», все в открытую говорили о вашем конфликте с Домиником Гашеком. Из-за чего у вас испортились отношения?
— В 1997-м отношения не были напряженными. У нас были разногласия, но такое случается со многими игроками. Гашек уже считался звездой, а я был молодым тренером. Возможно, это пресса раздула конфликт. Я до сих пор не считаю его серьезным. Но после сезона я сказал генеральному менеджеру, что больше не хочу работать с Гашеком.
— И вы ушли из «Баффало», потому что Гашек остался в команде?
— Да. Мне предложили годовой контракт, но я знал, что на самом деле в клубе не хотели, чтобы я согласился. Я всегда считал, что если ты чего-то не хочешь, не стоит за это держаться. Я чувствовал, что не хочу оставаться, и ушел в надежде получить новое место работы. Но я его не получил.
— Вы ушли из «Баффало» в роли лучшего тренера НХЛ. Почему потом не тренировали восемь лет? Чем занимались все это время?
— Я основал Фонд Теда Нолана в память о своей матери. Она была убита в 1981 году. Страшное событие, о котором я долго не мог говорить. Таких историй масса по всей Канаде. Особенно в Ванкувере, где индейские женщины пропадали, или их убивали, когда они голосовали на дороге. Мою мать звали Роза.
— Чем занимается ваш фонд?
— Мы работаем с женщинами, представительницами коренного населения Америки, даем им образование. Мы ходим в школы, рассказываем ребятам о вреде алкоголя, наркотиков и курения. Мне нравится эта деятельность. Может, даже больше тренерской. Это помощь тем, кто нуждается в ней. Мы работаем по всей Канаде.
— Что заставило вас вернуться к тренерской работе?
— В 2005 году меня пригласили в «Монктон». Я сказал жене: «Я не поеду, это далеко, это вообще QMJHL, другая лига». Но решил все-таки съездить посмотреть. И, оказавшись там, через пять минут набрал жене: «Мы переезжаем в Монктон». Я увидел у руководства команды настоящую страсть к своему делу и команде. Такого чувства у меня не было, ни когда я играл, ни когда тренировал. Они очень хотели, чтобы именно я работал с командой. У меня появилось желание стать частью всего этого. И мы выиграли чемпионат лиги.
— Потом вы возглавили «Нью-Йорк Айлендерс», вернувшись в НХЛ спустя девять лет…
— Я согласился поехать в «Нью-Йорк Айлендерс», потому что хотел доказать, что люди ошибались в отношении меня.
— У вас два сына. Они тоже воспитывались на традициях коренных американцев и росли в резервации?
— Частично. Мы много переезжали. Жили в Баффало, потом в Св. Катрин, где мы остались в ожидании новой работы. Там ребята пошли в школу, и мы не хотели, чтобы они ее меняли. Но каждое лето мы возвращались домой в резервацию, а сейчас мы живем там постоянно.
— Где сыновья живут сейчас?
— Брэндон женат, живет в Нью-Торонто, Онтарио. Он играл в НХЛ за «Каролину», но из-за травмы закончил карьеру. Сейчас он получает образование в сфере бизнеса. А Джордан играет за «Лос-Анжелес» и живет в Калифорнии. А летом они всегда приезжают к нам в резервацию. Летом Джордан выиграл Кубок Стэнли и привозил его в резервацию. И это было здорово! В Гарден Ривер устроили праздник. К нам приехали музыканты из группы Bear Creek. Это очень популярный коллектив, они выигрывали «Грэмми». Ребята живут в соседней резервации оджибве. Они играли на барабанах и пели. Также у нас был общий завтрак с жителями общины, потом мы устроили парад, в котором участвовало около тысячи человек. Многие из них плакали, ведь никто не мог подумать, что Кубок Стэнли когда-нибудь будет представлен в Гарден Ривер. Ну и, наконец, у нас есть мост, который ведет к нашей общине. На нем белыми буквами написали: «Это земля индейцев». Джордан стоял на этом мосту и держал трофей над головой.
— Чем вас привлекло предложение из Латвии?
— Мои сыновья выросли, и мы с женой остались дома вдвоем. И тут меня пригласили в Латвию. Сначала я не знал, чего ждать, никогда раньше здесь не был, не знал местной культуры. А когда приехал, понял, что латыши похожи на нас. Ведь они также живут маленьким сообществом. Я верю, если усердно работать, люди могут совершать невероятные вещи. Я хочу привить дух сборной Латвии. Игроки должны думать: «Я могу!» Я никогда не скажу ребятам: «Вы не играете в североамериканский хоккей». Это из серии «Ты не белый». Так говорили игрокам-индейцам, когда они приезжали из резерваций. Но мы не хотим быть белыми, мы хотим быть самими собой.
— Вы — уникальный народ.
— Да, нас заставляли забыть свой язык и культуру. Но мы ничего не потеряли! Мы уникальны. И Латвия такая же. У сборной Латвии уникальное лицо. Я лишь хочу сделать его лучше.
— Вы тренировали Оскара Бартулиса в «Монктоне». Он был единственный латышский игрок, которого вы знали до приезда в Латвию?
— За «Монктон» также играл Мартиньш Карсумс. Еще я знал Артура Ирбе и Яниса Спруктса. Пожалуй, все. Честно говоря, я даже не знал, откуда именно Бартулис и Карсумс. Знал только, что из Европы. А сейчас я снова работаю с ними. Вот как бывает.
— У вас есть свои методы поднять дух команды?
— Я говорю своим игрокам, что поведения человека и животного очень похожи. Команда — это стая птиц в полете. Лидер, первая птица, не может всегда быть во главе стаи. Она устает и уходит назад, уступая место другой птице, которая продолжает вести стаю за собой. Этому я стараюсь научить ребят. Когда лидер упадет, каждый должен быть готов занять его место, иначе команду ждет провал. А нападать команда должна, как стая волков. Буйвол или медведь — мудрое и сильное животное. Волки могут победить только благодаря слаженным действиям. Вы должны научиться работать в команде. Главная мудрость: если вы хотите зайти далеко, то идите вместе, если вы хотите идти быстро, то двигайтесь в одиночестве. И для хоккейной команды единственный правильный путь — если мы пойдем вместе.
